Даша часть 2

Места, где была счастлива, превращаются в болевые точки. Горе вообще действует как ожог. Некоторые отношения с оставшимися людьми, привычки, желания выгорают и оставляют шрам. Живой ткани не остаётся. Если влезть, болит.
Мне бывает больно приезжать в Липецк. Ещё больнее возвращаться в самую любимую на свете квартиру, где были мы. Нас нет, и наших следов в этих местах осталось немного. Бабушка многое изменила по своему вкусу. Наверное, я смогу убрать то, что изменилось. Но вернуть то, что было при нас, я не смогу. Тем более не смогу сделать так, как всё менялось бы в нужной жизни: так, как было бы при нас с родителями.

Когда я еду сюда, я всегда еду к родителям. Но я не нахожу их. Есть мамины медицинские справочники, папин фотоаппарат, наша одежда, детские игрушки. Есть мой портрет, нарисованный в мае 2005 года — в самую счастливую мою весну. А нас нет. То, что было нашим, свалили в коробку, чтобы наклеить не выбранные нами обои.
Доводилось слышать: «Ты что, хотела сделать здесь музей?» Нет, не музей. Мне хочется, чтобы наше отсутствие просто не бросалось в глаза. Чтобы всё вокруг не кричало, что как нужно уже не будет. И всё. Мне казалось, это довольно скромное желание.

На месте отношений с бабушкой тоже ожог. Жалко, потому что бабушка она замечательная. В детстве я получала от старших много любви и заботы. И от родителей, и от бабушки с дедушкой по папиной линии. Я чувствовала себя самой любимой и драгоценной. Дедушкиной Дашу́нькой. Бабушкиной Золушкой. 

Дедушка умер, когда мне было восемь лет. Бабушка жива. И одна часть меня любит бабушку, боится потерять, благодарна ей за моё беззаботное детство, сочувствует её тяжёлому детству и ранним потерям. Это та часть, которая вместе с бабушкой ждала Нового года — любимого у нас обеих самого волшебного праздника.
А другая помнит, как бабушка критиковала всё, выбранное нами, особенно мамой, всегда продавливала свои желания и не считалась ни с кем, как мама плакала в подушку, а я не могла помочь. Помнит всё несправедливое и обидное: вдвойне обидное от того, что мы с родителями пытались быть тактичными и не обижать, а бабушка шла напролом. Видит, как охотно бабушка всё поменяла после маминой смерти, не оставив и следа. Понимает, что для бабушки эти перемены абсолютно нормальны, ей не больно терять то, что было при моей маме.
И это отрубает близость. Живая ткань ещё осталось и напоминает о себе. Но прорываться к ней больно.

Смешно, когда одни и те же люди в попытке как-то повлиять на меня говорят: «Пора жить своей жизнью» и «Подумай, этого ли хотели для тебя твои родители». А я сама имею право что-то для себя хотеть? В том-то и дело, что это моя жизнь. И моё желание — видеть в этой жизни моих родителей. Не их. Моё.
Мама очень быстро умерла за своими родителями. Почему же я должна терпеть дольше?
Я бы с удовольствием шла в то дальше, где есть мои близкие. Мама, папа, мой друг Сергей. И решать, какое дальше мне нужно, — это тоже жить своей жизнью.
Пока я могу только не подпускать ненужное слишком близко, не делать его заметным. Да и то только на очень ограниченной территории.

Понятие «дом» расплывается, размывается. Где мой дом?
Там, где я выросла? Там, где была счастлива? Там, куда стремилась в каждую свободную минуту? Там осталось от нас так мало, что мне больно приближаться. Но и отказаться, лишиться невыносимо.

Понятие «дом» расплывается, размывается. Где мой дом?
Там, где я выросла? Там, где была счастлива? Там, куда стремилась в каждую свободную минуту? Там осталось от нас так мало, что мне больно приближаться. Но и отказаться, лишиться невыносимо.
Там, где я живу? Там, где мне терпимо, выносимо, спокойно? Где сильно мёрзла зимой без отопления и сильно мёрзну теперь — с отоплением, но со сквозняками? Где негде помыться, потому что мы так и не успели сделать ремонт, а теперь у меня нет сил? Мама здесь не жила. Эта квартира досталась ей по наследству от тёти. Мама платила налог на имущество, но это место называли «Лидиной квартирой». Когда я поступила в Елецкий университет и поселилась здесь, переименовалось в «Дашину квартиру». Мама здесь бывала, но это не её. Я сама до маминой смерти воспринимала эту квартиру как временное жильё. Стоит ли оно таких трудностей? Я не знаю. Мне здесь спокойно. Сонно. Что-то изменилось, но не настолько, чтобы кричать о нашем отсутствии. Можно даже добавить присутствия: фотографиями на стенах, памятными вещами. Если я что-то здесь и меняю, то без принуждения и без боли. Я здесь почти та же Даша, спешившая на автобус, чтобы после учебной недели быстрее увидеть родителей.
Я не хочу отсюда переезжать. А где дом, я не знаю.