Даша часть 1

Первое время я устроила для себя игру: в разговоре с родителями и в эсэмэсках не уточняла, когда говорила что-нибудь вроде «скоро домой», «дома посмотрю». Мне было интересно, когда потребуется уточнение. Но долгое время из контекста было понятно, о Липецке или о Ельце я говорю. А потом я забыла об игре и перестала следить. Так и не отловила момент.

Дом отличается от временного пристанища домашними животными. Клякса жила в Липецке, с родителями, но после маминой смерти я перевезла её в Елец. Клякса очень тосковала по маме и пережила её на полтора года.
Больше я никого заводить не собиралась. Но не прошло и двух недель, как подобрала на улице котёнка, чтобы пристроить. А потом назвала так, как давно мечтала назвать своего кота — Синтаксис. Во-первых, это раздел языкознания, а значит, имя указывает, что я филолог. Во-вторых, так назывался самиздатский поэтический альманах, а значит, имя показывает и мои литературные вкусы, и мои политические взгляды. В-третьих, звучит как сплошное «кс-кс-кс».

Первые две зимы я прожила здесь без отопления. Это было тяжело, но не ужасно. Это было весело.
Я воспринимала жизнь в Ельце как приключение. У меня были родители, был «настоящий дом» (квартира в Липецке), были мечты о будущем. Силы на приключение тоже были.
В апреле 2013-го мама умерла и то будущее, которого я для себя хотела, стало невозможным. Газ уже был, но силы кончились. Приключение превратилось в обыденность.
Здесь всё-таки нужен ремонт, чтобы можно было нормально жить. Но для ремонта нужно много сил.

После маминой смерти меня держали только воспоминания и дружба с одним человеком.
Сергей Мухин — инженер связи, автор сказок и рассказов, создатель сайта, посвящённого Артуру Конан Дойлу. Мы так и познакомились в 2006 году: я задала вопрос на сайте, он ответил, так и завязалась переписка. У меня немало знакомых, есть друзья. Однако скоро именно Сергей вышел на первый план. У меня словно появился старший брат. С ним всегда можно обсудить что угодно и знать, что как бы я ни торопилась, когда писала письмо, какая бы суета мне ни мешала выразить мысли, он поймёт именно то, что я хотела сказать. Чем больше уверенности в том, что меня поймут, тем легче писать. В этих письмах я была наиболее собой, если так можно сказать: без наносного, случайного. В шутку я иногда называла Сергея своим личным дневником. Он не обижался.
В открывшемся после 2013 года «дальше» почти ничего не хотелось, ценность всего определялась только связью с нужной жизнью. Само по себе, без связи с нужной жизнью, радовало только это общение. Ничего не хотелось, вот только ещё письма, ещё звонка, ещё встречи с Сергеем хотелось.

«Девушка, читающая письмо у открытого окна» Вермеера не была моей любимой картиной. Но с тех пор, как важной частью моей жизни стала переписка, я посмотрела на эту картину по-новому.
Ждать письмо, получить, открыть, пробежать глазами, прочитать внимательно, перечитать — всё это настолько наполнено эмоциями, что иногда только этого достаточно, чтобы удержать на плаву.

Сергей умер в мае 2017 года. Внезапная сердечная смерть во сне.
После его смерти я начала вешать на стены фотографии. Сначала только две — одну с мамой, другую с Сергеем. Постепенно распечатала и повесила больше.
После потери близкие остаются в памяти, но уходят из повседневности. Они уже ничего не скажут, не войдут внезапно. Мы вытаскиваем фотографии и пересматриваем видео, когда хотим вспомнить. Важные решения мы принимаем без них.
Мне хочется это преодолеть. Так я могу внезапно наткнуться на кого-то взглядом. Хотя бы так.

А вот «Ожидание» Константина Васильева я любила с детства. Оконный переплёт, морозный узор, девушка со свечой.
Оконный переплёт правильный, а морозных узоров здесь почему-то нет. И ждать некого.

Одно из главных ощущений в этой квартире — холод. Уже не такой, как в первые зимы: отопление есть. Но квартира медленно прогревается и быстро остывает, к тому же здесь большие теплопотери. Поэтому холод. Пледы, покрывала. Синее покрывало с дельфинами мне подарила мама в мою первую елецкую зиму, когда «дом» был ещё в Липецке.

Игрушки и большую часть книг я перевезла уже позже. Когда переезжала в Елец насовсем.
Обезьянка Маня старше меня. Мама купила её в юности. Стыдилась, что захотела игрушку, оправдывалась: «это чтобы племянник играл». Потом Маня стала частью моего детства.
Зайца Степашку маме подарили подруги, когда родилась я. У Степашки была ещё практическая функция: его подкладывали мне под голову, когда волосы были влажными после мытья.
Я уже давно не играю, но мне захотелось взять их с собой.

Ещё я перевезла вазу с букетом, подаренным маме на день рождения. Мама умерла ровно через две недели после дня рождения. Ей было сорок девять лет и две недели. Я не позволила выбрасывать цветы.
Мамины фиалки в горшках я тоже перевезла и пыталась о них заботиться, но не уследила. Они протянули чуть больше года.

Мне не нравится выражение «люди сами выбирают страдать». Это полуправда, причём скрывающая самое важное.
Правда в том, что я выбираю своё отношение к людям и к жизни, право самой хотеть, какой жизни я для себя хочу. И это было счастьем. Я не выбирала смерти своих близких.
Страдание становится расплатой за возможность чувствовать, за право желать, а не равно принимать любое «дальше». Или не становится. Я хотела, чтобы счастье продолжалось. И хочу. Но оно не продолжилось.

Внешне я похожа на маму. Мне это нравится, хотя физическое сходство никого не возвращает. Человек — не его сходство, а его память. Не память о нём, а его собственная память обо всём прожитом, окрашенная личными эмоциями. Целый мир, который невозможно воссоздать.
Но мне нравится, что внешне я похожа на маму. И я радуюсь, когда другие это замечают.